Жизнь этого парня  - Тобиас Вулф

Он словно потерял рассудок, я видел это, и мне казалось, что мой единственный шанс спастись – это тоже стать безумным.

Пеппер преследовал меня, когда я падал, тявкал и нападал. Во время всей нашей драки не было ни минуты, чтобы Пеппер не доставал меня, либо лаем, либо просто прыгая вокруг. Но больше всего разбивало мне сердце и ранило до глубины души осознание того, что есть собака, настроенная против меня. Я любил собак. Я любил собак больше, чем людей, и я ожидал, что они будут любить меня в ответ.

Я снова стоял на берегу, Пеппер по-прежнему крутилась у моих пяток.

– Возьми свои слова обратно, – сказал Артур.

– Ладно, – ответил я.

– Скажи это.

– Ладно. Я беру свои слова обратно.

– Нет, скажи: «Ты не девчонка».

Я посмотрел на него и на тех двоих. На их лицах виднелось удовольствие и насмешка, но на его – ничего подобного не было. Он вместо этого напустил на себя такое выражение серьезности, что, казалось, невозможно отказать ему в том, о чем он просил. Я сказал:

– Ты не девчонка.

Он позвал Пеппер и, повернувшись, пошел прочь. Когда я забрался на вершину, он шел по направлению к дому. Двое пацанов были возбуждены всем произошедшим, взволнованы, бешено махали руками, изображая драку. Они хотели поговорить о том, что произошло, но у меня пропал всякий интерес что-либо обсуждать с ними. Моя одежда затвердела от грязи. Почтовая сумка, полная грязи и испорченных газет, оттягивала плечо. Ухо болело.

Я устало потащился домой.

Перл сидела на ступеньках и что-то жевала. Она оглядела меня, когда я подошел.

– Ну ты и влип, – сказала она.

Моя мать раздела меня в подсобке и помыла в душе. Затем усадила на кухне и смазала йодом несколько ссадин, которые я получил, вероятно, когда мы кувыркались по дороге. Она пыталась быть строгой. Я знал, что она не злится. Однако я также знал, что она бы разозлилась, не изобрази я что-нибудь вроде угрызений совести, поэтому я повесил голову и заявил, что точно подумаю дважды, прежде чем позволить себе ввязаться в очередную драку.

– Тебе лучше все рассказать отцу, – сказала Перл моей матери.

Моя мать кивнула устало.

– Ты можешь сказать ему сама, – ответила она.

Она не ладила с Дуайтом. Они не ладили с той самой ночи, когда вернулись из своего медового месяца в Ванкувере, на два дня раньше плана, молчаливые и мрачные, они даже не смотрели друг на друга, когда несли чемоданы в дом и затем по коридору в комнату Дуайта. Той ночью Дуайт сидел и пил, а потом пошел спать на диван. Он часто это делал, иногда три или четыре ночи подряд, особенно по выходным. Я всегда просыпался первым по субботам и воскресеньям, потому что газеты приходили рано в эти дни, и когда я вставал, то обычно находил Дуайта спящим на диване, а техническая заставка шипела на экране невыключенного телевизора.

В течение первых нескольких недель моя мать была чрезвычайно удрученной. Она спала допоздна, чего никогда раньше не делала, и когда я приходил домой на обед, я иногда заставал ее все еще в халате, сидящую за кухонным столом и уставившуюся изумленно на яркий белый тоннель дома. Я никогда не видел, чтобы моя мать сдавалась. Я даже не думал, что такое возможно в принципе, но теперь знал, и это приводило меня в замешательство. И на какие-то короткие моменты это заставляло меня почувствовать, что все хорошее в моей жизни может быть потеряно, что все это тянулось день за днем, питаясь надеждой и желаниями кого-то другого. Но матери стало лучше, и я стал думать над другими вещами.